БЕСПРЕДЕЛ-8. 2-й паратур: Не пером описать




и прятала в лиловый сумрак стынь.
Ты мне рычала что-то на несложном,
но я не мог понять о чём, прости.
кричала бред про аэроплан.
То крыла грязью, то чертила мелом,
твердя, что я холодный истукан.
мне с ним хотелось выйти, но табу.
В лицо моё бросала пачки писем
и поминала тапочки в гробу.
и разве можно так с бумагой зло?
В стране давно пора хранить природу,
макулатуру и металлолом.
- рассыпешься, а я не инженер.
Ты запиши, а не бурли цунами -
и я достану нужное, мон шер.
Что, нет чернил? На вены - нацеди.
Не стану подкаблучным подмастерьем,
но, кажется, сорвусь сейчас с цепи.
кинжал в меня вонзает, словно Брут.
Да не кричи, слюной не брызгай, кроха.
Вон на полу уже приличный пруд.
На посошок приму и дам на взлёт.
Маршрут на Та́ртар, день сегодня лётный.
Быть может, там исполнит бабье чёрт.




Рожденный в век свершений и утопий,
В стране, летевшей в яростном галопе
По кочкам индевелых лесотундр.
И он летел, боролся, филантропил,
Как завещал великий вождь-летун.
Воспитанный восторженной эпохой,
Что на глазах рассыпалась горохом
В хронический безвылазный запой.
Из алого уходит в рыжий с охрой,
И дальше, в бесконечно-голубой.
Вдоль БАМов, ГЭС и Беломорканалов
Уходит поколение Дедалов.
Над уходящим два больших крыла.
Кружит, шурша, акафист идеалам —
Слегка помятый белый дельтаплан.

Стирая весла до уключин,
И горьким опытом научен
Бороться из последних сил.
Есть выбор - жизнь пустить с откоса
И дальше плыть куском навоза
По всем законам бытия.
За нос по кругу долго водит
И шепчет, шепчет о свободе,
Забыв, что на тебе узда.
Не отыскать ни райской кущи,
Ни чистой речки, с гор текущей,
Ты ноль, ты просто имярек.
Шторма и рифы я итожу.
Глотая боль, сдирая кожу,
Мне не сойти и не свернуть.
Свободен от и до заката.
Достигнув точки невозврата,
Я в этой битве победил.



назовут тебя кретинкой
даже звери из-за двери
дёру в африку задав
а-а и зеленый попугай
а-а и зеленый попугай
озираясь шпионски, поскольку — тайна,
и, подпрыгнув, лечу с воробьями вместе.
Интерфейс — проще некуда: вира - майна.
всё пешком да пешком, ведь летать-то круче!
Но будильник нагло попрал надежды
на мою возможную супер-летучесть.
тут, бесспорно, важны будут тренировки,
проработка методик, прогноз погоды,
положение тела… и маскировка.
от зевак любопытных забором прикрытый,
разбежалась, подпрыгнула, взлёт... и — вывих.
Невзирая на травмы — ещё сто попыток.
я встаю на крыло! Я не сдамся без боя!
'Не сдавайся, — прошепчет летящая рыба:
— Рви шаблон. Я и ты — нас таких уже двое."

синева, хоть пригоршнями пей.
На стекле вырос за ночь заснеженный лес,
и на ветке запел соловей.
Подожди, не коснись оперенья его,
пусть из горла хрустального песнь
Мчится прочь по кустам легконогий олень,
уводя от беды оленят,
пламя корчит листву, но поёт соловей,
серебристые трели летят
над обугленным кедром, горящей сосной.
Полыхнуло, и сгинул певец.
Что осталось нам, милая?
Дворик пустой
и домов каменеющий лес.
====================================================

зонт от бед укрывает не очень…
я ищу на губах твоих лето,
но в глазах – непроглядная осень.
каменеющих пальцев сплетенье
нам, остывшим, тепла не приносит.
мы с тобой – две приблудные тени
в эту хмурую осень…
срок которых давно уже вышел.
ты уже не такой обалдевший
от моих незатейливых виршей.
да и я, осыпаясь стихами,
не могу в этот вечер согреться.
прижимаюсь к тебе, притихаю,
чтобы слышать, как мается сердце.
и становится сер и обыден.
неужели мы так постарели,
что ослепли и света не видим?
пусть нас небо дождями покрестит
в окружении облака буден.
обними меня, милый, покрепче.
просто будем.

как правильно, не знаю. Право слово,
тепло, светло и вроде все здоровы,
всё прочее неважно.
Главный сюр
не в том, что говорю я со светилом,
а в том, что то светило отрастило
себе усы. Теперь оно грузин.
И собирает сладкий виноград,
и давит сок, и угощает чачей,
и жарит шашлыки на чьей-то даче.
Такие шашлыки, что ваах!..
Пора
принять чего-то там, а то заносит,
смеётся надо мной задрыга-осень
и говорит - прорвёмся, слышишь, Зин?
А я не Зина, я Марисабель,
красивая раскованная птица,
и голосом вполне могу гордиться,
и оперенье ничего себе.
Вот только не летаю - крыльев нету,
такая вот природная вендетта.
Природу, знаешь, лучше бы не злить.
как правильно... Да помню! Право слово,
висишь, тепло, светло, на всём готовом!
А тут вокруг - что ни паяц, то шут!
И жутко неудобные кровати,
хотя, пожалуй, на сегодня хватит.
====================================================

22. Рыба счастья
И значит, не стоит заветную гостью с подарками ждать.
И участь моя – без намека на радость – была мне ясна.

Он мёртв. Увы, мертва его держава...
В далёком Чили ветер тянет чад
вчерашнего немецкого пожара.
Вас многие желали бы повесить.
Но не сейчас - тогда, такой нюанс:
Вам шлёт привет один из ваших "весси".
Вас ободрить, и вряд ли это надо.
Я помню девяностые. Другим
мы видели грядущее. Солдаты
Что нас лишило разума, и веры?
Итог: как в сорок первом "Рейнметалл"
утюжит земли преданных империй.
За происки заморских богатеев.
Ваш бастион несломленной стеной
Встал на пути... Чуть большего хотели
Стреляли в убегавших? Было дело!
Картина маслом - правда без прикрас.
Кровавая, болезненная тема.
И не пожать протянутую руку?
...Берлин. Конвой в эсэсовских плащах
уводит прочь мной преданного друга.
_____________________________
* Моабит тюрьма, Хонеккер отбывал срок членом Компартии при фаш. режиме и при нынешних демократах

сколько в этом мире подлецов…
уронила Куркина яйцо.
Уронить-то просто. Только стоит
знать такие хитрые места.
Но яйцо-то было не простое.
И Кукушка тоже – непроста,
образец несносной наглой бабы,
что не строят замков на песке.
Гнёздышко свила не абы-кабы,
а у Петухова на башке.
Только Петухов – ни сном, ни духом.
Лишь с башки свисает три пера.
Думает: поехала кукуха
от напитков, выпитых вчера.
Кто-то песни тренькает на ушко
про любовь и алую зарю.
«Будь моим – кукукает Кукушка,-
я тебе яичко подарю…» -
крутится в гнезде, как вошь на троне.
и не хочет Куркиной помочь…
плачет и кудахчет день и ночь.
Ведь оно, яичко, не игрушка!
Ведь оно – копилка для стихов!
Вот такой придурок Петухов
====================================================

Давил, сжигал дотла не от обиды.
Он враг. Он не хороший, не плохой.
Я проклял этот танк возненавидел!
И возвращался. Всякая промашка
Сулила смерть. Я в злобе грыз песок.
Танк был стальной, рычащий, не бумажный.
ШтурмАми так и сяк на фронте вертит.
Но есть и право выбора - лицо
Не потерял дружок и перед смертью.
И сжёг его. Горел, крутился боком
Подбитый враг. Он думал - не чета
Он нам убитым. А в сухом итоге
Насыпали за пазухи гороха.
Откуда ни возьмись вдруг - он, Танкист!
И санинструктор - кнопка-недотрога.
В опорник притащила, бедолага,
Так, словно, он - её погибший брат,
Которого не взял эвакуатор.

Бежит по речке суетливый катер,
и распевает песни о любви -
к весне, к рассветам, к мелкой рыбке Люсе,
которая нет-нет да и укусит
его за неработающий винт,
когда он отдыхает у причала
и облака растрепанным мочалом
цепляются за сосны у реки.
Кузнечики стрекочут, рыбки плещут,
невдалеке кукует кто-то вещий,
и мысли внесезонны и легки.
О том, как славно жить влюблённо-пылко,
О том, что мир - волшебная копилка,
что ни положишь, то и заберёшь.
Но у кого-то копятся метели,
холодные ветра, шторма и мели,
и осени ознобно-злая дрожь.
А у других ромашки на поляне,
и солнечные зайчики в кармане,
и радуга над крышей - дождь прошёл.
Смотри, любуйся - всё вокруг прекрасно,
май - соловьи, сентябрь - грибы и астры,
и неба ярко-синий капюшон.
Такие чудаки - и те, и эти.
Большой секрет на маленькой планете -
в том, что секрета никакого нет.
Бежит по речке суетливый катер.
Идёт старик в тележке счастье катит -
тебе и мне.

28. Борщи
Ты ищешь от меня защиты,
как от пирата Сомали.
А как любил мои борщи ты
и булки пышные мои!
С тобой мы жили, в самом деле,
как два счастливых голубка,.
по вечерам в окно глядели,
считая в небе облака.
Весёлый день и сытный ужин,
и ночь, как маковка, нежна…
Как, милый мой, ты был мне нужен!
А я тебе была нужна.
Пусть друг на друга мы ворчали
и часто ссорились… И что?
Зато душистыми борщами
тебя не потчевал никто.
Мы не прощались, мы прощали
обиды.
Но потом, увы…
Переборщила я с борщами…
И булки стали, знать, черствы…
Теперь, меня ты избегая,
пропал надолго. Вот дела…
Наверно, все-таки другая
тебе пампушек напекла.
И вот сижу одна, в борщах вся,
не поднимаю головы.
Ах, милый, милый, возвращайся!
Капуста кончилась…
Увы.
====================================================

в какой-то другой — параллельной Bселенной,
алкая признания и дифирамбов,
беснуется дикая самка поэта:
исправно строчит за NETленкой NETленку,
рифмуя свoй драйв пятистопочным ямбом.
жонглирует смыслами. Сыплются тропы...
Боясь графоманкой себе показаться,
вся в образах, будто бы в стразах-пайетках,
oна аллегорит, аллюзит, эзопит,
игнoря зоилов и злых Grammar Nazi!*
душевные муки в муку перемелет,
добавит приправы на кончике нерва:
для пряности — каплю любовного зелья.
Тогда на дрожжах сумасбродства с весельем
из теста того испечётся «шыдерва».
несёт это чудо на «пробу» поэту,
стоит перед мужем смущённо и робко...
Насупив чело, наш эстет горделиво
(самец слишком долго готовил вендетту)
выносит вердикт, резюмируя:
«Фтопку!».
*«Граммар-наци» (Grammar Nazi, от grammar — грамматика
и Nazi — нацист) — ироническое самоназвание интернет-сообществ,
отличающихся крайне педантичным отношением к вопросам грамотности.



Люди головы теряют...


и синицами души замерли.
Липы-клёны стоят одни,
облетая в одно касание.
Утомляюсь уже с утра,
лишь в грядущую зиму веруя.
Всюду ржавые спицы трав
протыкают реальность серую.
Хватит мне вечеров с лихвой,
чтобы шарфик связать из прошлого.
Пошепчусь ни о чём с листвой,
непутёво под ноги брошенной.
мимо сонных аптек и булочных,
собирая в клубок слова
на продрогших просторах уличных.
жарким летом искала сани я…
облетают в одно касание.

отмыл до скрипа небеса.
Отправил облачных баранов
пастись над полем. И лиса
воротником чудным свернулась
на горизонте - рыжий шар,
и греет, греет мир наш снулый...
В нём люди-рыбы не спешат,
и очень медленно, как будто
сквозь толщу вязкую, гребут,
и небо видится им сдутым
воздушным шариком...
А тут
лиса, барашки, синь без края -
расправить плечи и вдохнуть,
и кулаки разжать, и, каясь,
простить обиды. На весну
надеяться всю зиму, строя
то крепость, то снеговиков.
И, взявшись за руки по трое,
в слегка безбашенном настрое
идти в далёко-далеко...
Пришёл сентябрь и, как ни странно,
отмыл до скрипа небеса...
... и дует кто-то нам на раны,
хотя смертельно ранен сам.



Пальцем тихонько ткнув напоследок в спину.
Шëл человек и знал – с кем-то он един,
кто-то не даст ему по дороге сгинуть.
редких своих попутчиков опаляя.
Шëл человек, не ведая, что творит
тот, кто свернул и тот, кто ушëл полями.
он ощущал себя от невзгод хранимым.
Рядом взрывались судьбы и города,
а человек упорно шëл мимо, мимо...
и, умирая, ждал от кого-то знака.
Кто-то раскрыл ладонь и сказал – иди...
И показалось, будто бы кто-то плакал.
который раньше был, пропал куда-то.
На небе перерыв и справок не дают,
как дальше жить с таким... невиноватым.
И маетно с тобой, и в общем всё равно,
что рядом ты - одумался, приехал.
Мой суетливый май, как Белоснежкин гном,
накинув фартук вытертый в прорехах,
идёт сажать во двор ромашковый ковёр,
развешивать на вишни тюль цветочный,
а у меня внутри как будто кто-то стёр
историю о нас с тобой. Ни строчки
не пишется теперь, ну так, о том, о сём -
как уезжал легко и бессловесно,
красивый новолюб, счастливый новосёл.
Всё новое, а в старом как-то тесно...
я с ним сбегу под стон о нашем прошлом.
И буду пить в кафе горячий шоколад
и гладить приблудившуюся кошку.

в скрипучем ненадёжном мезонине.
ноги дорогу месят
мëртвой улыбкой клоуна
нас провожает месяц
чтобы дразнить изгоев
кони умчались бешено
к сытой свободе в поле
путь всë темней и круче
может, дойдëм до домика
может, дойдëм до ручки
политы и помяты
в мыслях шаманы с бубнами
в жизни комедианты
в чьих-то жестоких играх
это же послесловие
или ещё эпиграф


По краям продавленный свод облез.
Слишком много выпало нам беречь
от тяжёлых падающих небес.
подминая тяжестью синевы,
оседает небо – не удержать...
И его щекочет степной ковыль.
Остаётся ждать и молчать навзрыд.
Бог давно покинул безумный мир,
без конца деливший его дары.
никому не видеть небесных врат.
Остаëтся только дождаться тьмы
и упасть изломанной куклой в ад.


вставать в потёмках невмоготу.
Но он встаёт – рассвело, смотри-ка,
пора идти – говорит коту.
выходит в гулкую пустоту.
А кот старательно лижет лапы,
как будто дела и нет коту –
и что за тени в его глазах.
Прозрачный город – в осенней коме,
аптека, булочная, вокзал.
прибудет вовремя, первый путь.
Хоть нынче смерть – троекратно сука,
но вдруг кого-то решит вернуть?
бывает всё-таки, что везёт...
Пронзает боль от фантомной вспышки
и снова рушится горизонт.
шагнёшь с платформы – не заживёт.
из-под обстрела спасённый кот.
Но хватит сырости, что толку ныть да ныть?
Сейчас я сделаю нам чай погорячей,
смотри, вон день какой хороший и ничей.
Давай возьмём его себе, он станет днём,
в котором будем только мы с тобой вдвоём.
И никого вокруг, и телефон молчит,
и съела тумбочка ненужные ключи.
Ломтями солнце на полу, и босиком
на солнце будем обниматься, ни о ком
не вспоминая. Ни жалеть, ни горевать
не станем вовсе, повалившись на кровать -
читать Дефо, меняя голос по ролям.
И будет май у нас под окнами гулять,
на лица дуть нам тёплым ветром из окна.
А небо сделает из облака пана-
мы нахлобучим их на горькие слова,
чтоб споров не было кто прав, кто виноват.
Свернётся день пушистым бубликом у ног,
мурлыкнет сонно, что никто не одинок,
и будет чутко караулить мышь-тоску.
И мысли лёгкие куда-то потекут...
Вопросы с буду...
Буду...
Будем...

плут рогатый, долька дыни.
В нашем царстве зеркалами
самых буйных наградили –
от Малюты до Ивана,
от Казани до Катыни.
Скоро явятся за нами,
трали-вали, тили-тили.
окровавлен и любезен.
Повело литературу
как упоротую шлюху:
"Запускайте гимн по нотам.
Принесите старых песен.
И картин к второму туру,
вроде той, где в небе шлюпка".
раз Акакий, два Акакий...
В нашем смутном Зазеркалье
бесконечность – дело долга.
Пели так, что посинели.
Врали так, что "паки, паки..."
Даже ангелы икали
ныне, присно, долго-долго.
и лезет в душу горечь на постой,
не спрашивая можно ли остаться.
Я ёрзаю на стуле и тяну
коктейль через соломинку. Ко дну
идёт мой день.
Ну, это если вкратце.
Жизнь заключила странное пари:
мол, спорим, не успеешь оглянуться,
как счастье ускользнуло. Всё, конец.
И вот уже я властелин колец -
оставлю обручальное на блюдце,
на чай официанту. И за дверь.
Там радуги в продаже - дайте две!
Хоть дождь мой и не думает кончаться.
Он отмывает город от "прости,
так вышло"...
А в кафе остался Стинг.
И ты.
И счастье.

====================================================



Ультра женское! Душераздирающе женское. Нравится.
и синицами души замерли.
Липы-клёны стоят одни,
облетая в одно касание.
Утомляюсь уже с утра,
лишь в грядущую зиму веруя.
Всюду ржавые спицы трав
протыкают реальность серую.
Хватит мне вечеров с лихвой,
чтобы шарфик связать из прошлого.
Пошепчусь ни о чём с листвой,
непутёво под ноги брошенной.
мимо сонных аптек и булочных,
собирая в клубок слова
на продрогших просторах уличных.
жарким летом искала сани я…
облетают в одно касание.
Очень образное стихо.
Отличная ирония, наверное, невольная, но спасибо за улыбку
Внутренний мирок заслонил собой внешний мир. А что? Порой - это выход!
у вас ударение отклеилось
отмыл до скрипа небеса.
Отправил облачных баранов
пастись над полем. И лиса
воротником чудным свернулась
на горизонте - рыжий шар,
и греет, греет мир наш снулый...
В нём люди-рыбы не спешат,
и очень медленно, как будто
сквозь толщу вязкую, гребут,
и небо видится им сдутым
воздушным шариком...
А тут
лиса, барашки, синь без края -
расправить плечи и вдохнуть,
и кулаки разжать, и, каясь,
простить обиды. На весну
надеяться всю зиму, строя
то крепость, то снеговиков.
И, взявшись за руки по трое,
в слегка безбашенном настрое
идти в далёко-далеко...
Пришёл сентябрь и, как ни странно,
отмыл до скрипа небеса...
... и дует кто-то нам на раны,
хотя смертельно ранен сам.
Возьму, наверное.
За это не возьму, а ведь фабула - огонь.
Осенний вечер в скромном городке, Гордящемся присутствием на карте
(топограф был, наверное, в азарте
иль с дочкою судьи накоротке).
Уставшее от собственных причуд,
Пространство как бы скидывает бремя
величья, ограничиваясь тут
чертами Главной улицы; а Время
взирает с неким холодом в кости
на циферблат колониальной лавки,
в чьих недрах все, что мог произвести
наш мир: от телескопа до булавки.
Здесь есть кино, салуны, за углом
одно кафе с опущенною шторой,
кирпичный банк с распластанным орлом
и церковь, о наличии которой
и ею расставляемых сетей,
когда б не рядом с почтой, позабыли.
И если б здесь не делали детей,
то пастор бы крестил автомобили.
Здесь буйствуют кузнечики в тиши.
В шесть вечера, как вследствии атомной
войны, уже не встретишь ни души.
Луна вплывает, вписываясь в темный
квадрат окна, что твой Экклезиаст.
Лишь изредка несущийся куда-то
шикарный бьюик фарами обдаст
фигуру Неизвестного Солдата.
Здесь снится вам не женщина в трико,
а собственный ваш адрес на конверте.
Здесь утром, видя скисшим молоко,
молочник узнает о вашей смерти.
Здесь можно жить, забыв про календарь,
глотать свой бром, не выходить наружу
и в зеркало глядеться, как фонарь
глядится в высыхающую лужу.
Почему-то, вспомнилось это, но без картинки.
Пальцем тихонько ткнув напоследок в спину.
Шëл человек и знал – с кем-то он един,
кто-то не даст ему по дороге сгинуть.
редких своих попутчиков опаляя.
Шëл человек, не ведая, что творит
тот, кто свернул и тот, кто ушëл полями.
он ощущал себя от невзгод хранимым.
Рядом взрывались судьбы и города,
а человек упорно шëл мимо, мимо...
и, умирая, ждал от кого-то знака.
Кто-то раскрыл ладонь и сказал – иди...
И показалось, будто бы кто-то плакал.
Я вам поставил пятерку, кажись, вторую, из пока прочитанных, хотя у вас твердая четверка.
Но я же не жмот
который раньше был, пропал куда-то.
На небе перерыв и справок не дают,
как дальше жить с таким... невиноватым.
И маетно с тобой, и в общем всё равно,
что рядом ты - одумался, приехал.
Мой суетливый май, как Белоснежкин гном,
накинув фартук вытертый в прорехах,
идёт сажать во двор ромашковый ковёр,
развешивать на вишни тюль цветочный,
а у меня внутри как будто кто-то стёр
историю о нас с тобой. Ни строчки
не пишется теперь, ну так, о том, о сём -
как уезжал легко и бессловесно,
красивый новолюб, счастливый новосёл.
Всё новое, а в старом как-то тесно...
я с ним сбегу под стон о нашем прошлом.
И буду пить в кафе горячий шоколад
и гладить приблудившуюся кошку.
Это очень печальное, практически трагичное стихо. Но на новолюбе мне стало смешно не к месту и со стоном нужно что-то делать, явный перебор. Вообще стихо начинается с легкой грустинкой и слегка иронией
А заканчивается экзальтацией-надрывом, но финал хороший.
в скрипучем ненадёжном мезонине.
ноги дорогу месят
мëртвой улыбкой клоуна
нас провожает месяц
чтобы дразнить изгоев
кони умчались бешено
к сытой свободе в поле
путь всë темней и круче
может, дойдëм до домика
может, дойдëм до ручки
политы и помяты
в мыслях шаманы с бубнами
в жизни комедианты
в чьих-то жестоких играх
это же послесловие
или ещё эпиграф
Хорошо, беру, но до-домика только бы убрать, но написано хорошо, повторюсь.
Во это - очень поэтично. Очень!
Хорошо обыграно присутствие ананаса и попугая, потому что, читая, хотел погундеть, что убери - картинку, и стихо это не стоит выеденного яйца. Ан нет, стоит, молотетс, автор.
Не шучу.
Автора узнал? ;))
А как же
Этого автора все узнают с лёту. Ибо имеет свой стиль.
По краям продавленный свод облез.
Слишком много выпало нам беречь
от тяжёлых падающих небес.
подминая тяжестью синевы,
оседает небо – не удержать...
И его щекочет степной ковыль.
Остаётся ждать и молчать навзрыд.
Бог давно покинул безумный мир,
без конца деливший его дары.
никому не видеть небесных врат.
Остаëтся только дождаться тьмы
и упасть изломанной куклой в ад.
Неплохое
И это
вставать в потёмках невмоготу.
Но он встаёт – рассвело, смотри-ка,
пора идти – говорит коту.
выходит в гулкую пустоту.
А кот старательно лижет лапы,
как будто дела и нет коту –
и что за тени в его глазах.
Прозрачный город – в осенней коме,
аптека, булочная, вокзал.
прибудет вовремя, первый путь.
Хоть нынче смерть – троекратно сука,
но вдруг кого-то решит вернуть?
бывает всё-таки, что везёт...
Пронзает боль от фантомной вспышки
и снова рушится горизонт.
шагнёшь с платформы – не заживёт.
из-под обстрела спасённый кот.
Ну вот об этом хотя бы так. Гулкую пустоту убрать и всё.
Но хватит сырости, что толку ныть да ныть?
Сейчас я сделаю нам чай погорячей,
смотри, вон день какой хороший и ничей.
Давай возьмём его себе, он станет днём,
в котором будем только мы с тобой вдвоём.
И никого вокруг, и телефон молчит,
и съела тумбочка ненужные ключи.
Ломтями солнце на полу, и босиком
на солнце будем обниматься, ни о ком
не вспоминая. Ни жалеть, ни горевать
не станем вовсе, повалившись на кровать -
читать Дефо, меняя голос по ролям.
И будет май у нас под окнами гулять,
на лица дуть нам тёплым ветром из окна.
А небо сделает из облака пана-
мы нахлобучим их на горькие слова,
чтоб споров не было кто прав, кто виноват.
Свернётся день пушистым бубликом у ног,
мурлыкнет сонно, что никто не одинок,
и будет чутко караулить мышь-тоску.
И мысли лёгкие куда-то потекут...
Вопросы с буду...
Буду...
Будем...
Всё было очень хорошо до этого места, прямо очень, очень
а потом автора понесло до ветра из окна, панам на горькие слова и пушистых бубликов
плут рогатый, долька дыни.
В нашем царстве зеркалами
самых буйных наградили –
от Малюты до Ивана,
от Казани до Катыни.
Скоро явятся за нами,
трали-вали, тили-тили.
окровавлен и любезен.
Повело литературу
как упоротую шлюху:
"Запускайте гимн по нотам.
Принесите старых песен.
И картин к второму туру,
вроде той, где в небе шлюпка".
раз Акакий, два Акакий...
В нашем смутном Зазеркалье
бесконечность – дело долга.
Пели так, что посинели.
Врали так, что "паки, паки..."
Даже ангелы икали
ныне, присно, долго-долго.
и здесь, отлично же было, зачем в стихо это:
самодостаточное же, ыыы.
Привязку к конкурсу бы убать... Но я проголосю!
и лезет в душу горечь на постой,
не спрашивая можно ли остаться.
Я ёрзаю на стуле и тяну
коктейль через соломинку. Ко дну
идёт мой день.
Ну, это если вкратце.
Жизнь заключила странное пари:
мол, спорим, не успеешь оглянуться,
как счастье ускользнуло. Всё, конец.
И вот уже я властелин колец -
оставлю обручальное на блюдце,
на чай официанту. И за дверь.
Там радуги в продаже - дайте две!
Хоть дождь мой и не думает кончаться.
Он отмывает город от "прости,
так вышло"...
А в кафе остался Стинг.
И ты.
И счастье.
Вот этим двум строкам страшно завидую, просто отличные, для отличного стихо. Остальное - в топку, эт не вам, эт я себе, читателю.
немножко не понял
а так - неплохое
Ни разу не видел гладкое шило
Ну и небо-небыль, ну и трещины-морщины - сомнительный образ в моем скудном представлении
В топ-листе 45 задвоился, а 46 нет вовсе.
спасибо. исправленному верить.
Вот такие заметки...
https://gp.satrapov.net/content/031124-16956
В 31 обрыв - это так задумано?
а где именно обрыв?
вот это "рассв"
22 - рыба счСтья?
Спасибо! Исправленному верить.
Страницы