... зона повышенного творческого риска *)

Двенадцать

  Я очень ждал фильм Никиты Михалкова, который называется Двенадцать. Это о том, как по прототипу знаменитого американского киношедевра, наши двенадцать присяжных заседателей судили одного чеченского парнишку. За то, что он зарезал своего приёмного отца. Русского.

  У Михалкова была замечательная реклама. По всем городам нашей великой России, да и в деревнях тоже, клеились афиши с лицами прекрасных актёров. Я сам видел множество столбов, тумбов и тумбочек, с которых на меня философски глядели, умудрённо смотрели, и даже целомудренно с достоинством зрели талантливые артисты.

  И я дождался выхода фильма на люди. Его великие лицедеи – балаганщики циркачи скоморохи – действительно не подкачали. Всё началось с Маковецкого: когда почти смертный уже приговор готовились огласить, потом вознести на эшафот, и далее с отрубленной головой неотвратимо опубликовать в газетах – Сергей вдруг почесал переносицу, и тихо, смущённо от смелости зайца, сказал: - Простите меня, но я против. – Он пожал плечами, снова как будто бы извиняясь: - Я не верю в виновность парнишки.

  - Как так?! – взыграло ретивое, яростное сердце Сергея Гармаша. – Ты в своём ли уме, мужичок?! Они ведь нас здесь, на нашей земельке и режут! Мы для них, чеченцев, не люди! Пожива! Ты это понимаешь, интеллигентская сволота?!

  Но Маковецкий от этого крика не скурвился, а удержал в себе свою мелкую гордость. Чтобы она не выпала изо рта в виде маленького заячьего сердечка – и злой отпетый Гармаш не растоптал её своими коваными ботинками. Макоша всё так же тихонько повёл свою речь: о том, что если мы для них пожива, то и они для нас всегда лишь душегубы-убийцы – виновны виновны виновны. А так нельзя – надо разбираться. Сначала с собой: с фаршированным внутри мясо-кровавым сердечным душевным ливером – которому ужас как страшно, и он готов всех казнить, чтобы самому больше не бояться. А потом нужно рассчитать и парнишку – но только как человека, а не как покупку на кассе.

  - Знаете, - говорит, - вот если сей миг после моих слов вы снова проголосуете единогласно, то тогда пишите и меня вместе с вами. Беспощадным бездумным палачом.

  Тут остальные одиннадцать присяжных переглянулись. Эгеге – подумали они – какой же прехитренный хитрец этот с виду мягкий смиренный Макоша. Его, интеллигентного, кажется сунь в нос твёрдым кулаком – и он сразу повалится наземь, визжа и пощады прося. А здесь вдруг упёрся. Значит хочет, гадёныш, слишком чистеньким быть, не замараться перед собой да пред небом – и среди людей слыть стойким праведником, почти как святым. А мы – подумали дале одиннадцать – мало того, что себя представляем тут в чёрном цвете, чертями, так ещё и этого хмырька обеляем. Он теперь загордится, и даже возвеличится храбрым собой – тем, что единственный выступил против смерти; и в своё время она сама поведёт его за мягкую ладошку в благословенный рай.

  Ну что делать? Переголосовали. Теперь ещё один оказался против парнишкиной казни. Валентинчик Гафт, длинный еврейчик с длинными пейсами.

  Гармаш аж ботинками затопал от ярости, от злобного ража – ну просто не понимая, как спокойное собрание взрослых людей могло превратиться в возмутительный балаган из-за одной интелигентской вши. Казалось бы: черкнуть свою простецкую закорючку, да разойтись по домам. А приговорённый пусть сам выпутывается из своей удушающей верёвки, смертно суча по бетонному полу тюрьмы стоптанными каблуками своих рваных туфлей. Да вот не вертится колесо правосудия, застопорилось в нём что-то, мешает порядку, превращая всё в хаос.

  - Слушайте вы, интелигентики с иудейчиками! Вы всю свою жизнь шагаете наперекор рабоче-крестьянскому строю, путаетесь у нас в ногах, сбивая движение. И самое главное – что всегда притворяетесь своими, родными по крови. Хотя на деле постоянно предаёте народ, вбалтывая в наши души своими погаными языками сумятицу мыслей, раздумий, сомнений. А не надо думать – выполнять надо.

  - Да, я еврей – и горжусь этим, - спокойно заявил Гафт всему собранию, нимало не празднуя на петушиные наскоки Гармаша. В таком большом мужском обществе – он знал – его, как и красную девку, никто не обидит. – Извините, но мы, евреи, всегда должны докопаться до истины, чтобы потом нас не обвинили в пустом взгляде на правду. Нас так часто уже обвиняли, приговаривали, и убивали – что поневоле приходится стирать свои отпечатки с креста Иисуса, и со всех прочих крестов. Убедите меня навечно в виновности этого чеченского мальчика, птенчика – и я подпишу.

  Валентин к сему вспомнил отца и матушку, рассказал историю о них. Но у каждого здесь своя такая же жизнь, и всякий может порассказать. И вот они будто старые селезни встряхнули свои одряхлевшие поредевшие пёрья, а потом затянули одну общую утиную песню – о молодости, о любви. Присовокупив к ней и обсуждаемого парнишку, чью юность никак нельзя погубить, изувечить – а иначе, мол, мы станем самыми настоящими иродами, пожирающими живых ребятишек. Петренко, Ефремов, Мадянов – в один голос – пацан не виноват. А за ними Стоянов с Газаровым – отпустить на все четыре стороны, пусть он на воле здравствует.

  Словно бы с ума сошёл мир, который всего час назад скорбел на душе серыми дождливыми красками; да нет – даже чёрнобурой мазнёй поздней осени. А теперь вдруг такой перевертотс, что мамочка родненькая – там семицветная радуга за окном выгнулась подвесным мостом, и по нему бегает народ с шарами, знамёнами да хлопушками.

  И только Гармаш отвратительно скрипит кривыми жёлтыми зубами как переродившийся в оборотень. Нет ему покоя, покуда кол осиновый в грудь не вобьют, пока вся ржавая загнившая кровь из него не выльется.

  - Жжжжалко вам вырррродка, вырррродки?! А ну-ка, иди сюда!

  Он хватает Стоянова за шкирку, за шиворот будто кутёнка – и скрежеща, и жверея как зверь, швыряет его в инвалидное кресло.

  Что-то будет? Десяток мужиков в зале притихли как мыши, не шебурша даже хлебными корками, не нюхая воздух в поисках запаха сыра. А двое поехали кататься: один, длинный, вёз словно прикупленный холуй – второго, толстенького, лупатого. Они объезжяли заграды, препоны, пороги – и Гармаш толкал Стоянова осторожненько, мелочно, чтобы не дай бог не зашибить об коряжину. – Тебе нравится? – будто спрашивал Сергей. А Юрий безмолвно, и немного с удивлением намекал – ну конечно, катай дальше.

  - Милый, ты за целый день так наездился по своим представительским делам. И теперь тебе очень хочется отдохнуть дома – где любимая жена, и ещё больше любименькая дочка. Верно? – верно. Ты заходишь в дом, и тебе как богатому благородному хозяину открывает консьержка. В глазах её почитание – в очах её райский огонь ангельского уважения к твоей почти божественной персоне. Верно? – верно.

  Стоянов зримо испугался в своём вросшем в задницу инвалидном кресле – как будто это теперь его вечный мытарный дом, как у ракушки улитка. Он даже перепутал от страха слова, потому что правильней будет у улитки ракушка. Да в чём тут вообще дело? при чём здесь рай, к чему здесь ад?

  - Подожди, милый. Не спеши… Ты садишься в свой большой зеркальный лифт, а там почему-то стоит алая-красная-багровая крышка от гроба – и она отражается для тебя со всех четырёх сторон света. Словно ты заперт в земляном глобусе. Хочешь от всего этого спрятаться, закрываешь глаза – а в них мельтешат такие ж кровавые мухи. Верно? – верно.

  У Юрия жалостно задёргались губы. Предчувствие чего-то ужасного, адского, вползло под сердце и ядовито покусывало, сильной приступной режущей болью отдаваясь в печени – как будто она уже разлагается на трупные клетки – и в почках – словно бы там камни размером с кулак, и им никак не выйти через вялый писюн, чрез его сузившийся мочеточник.

  - Но всё-таки ты выбираешься из этого зеркального гроба, и откашливаешься лёгочной гнилью. Которая там чуть не задушила тебя, коматозника. Но ты только отплевался, отхаркался; а теперь вдруг почему-то ноги не идут, подкашиваются как у паралитика. Да потому, что из твоей прежде тихой квартиры слышны песнопения плакальных бабок и заунывная тарабань престарелого попа.

  - Зачем они там?!?

  - За щами. Пожрать им захотелось на поминках пирожков да тушёной свининки. Ты вползаешь в квартиру как подзалупная гнида, на всех четырёх костях, и дале ползёшь, уже трясясь да повизгивая – а в зале на четырёх же стульях стоят два гроба, большой да маленький, в которых твоя жена с перерезанным горлом да дочка-удавленница. И тебе, сволота, каюк!

  Гармаш с яростью палача задрал Юрию горло к небу, и полоснул обгрызанным ногтем большого пальца по его глотке. А потом сбросил с инвалидного кресла словно куриную тушку без головы.

  Стоянов катался по полу, сжавшись в комок, будто мячик – и выл оглашенно:

  - Не хочу! не хочу, не хочу! Виновен! виновен, виновен!

 

  И вот на такой силе духа и тела, на такой вселенской мощи, которая рвётся в сердце прямо из под небес – чеченского пацана оправдали – был создан, сотворён как будто бы с подмогой от бога почти весь фильм. Почти. Потому что конец оказался недостойным. Непристойным. Задрипаным.

  Вообще-то слово задрипанный пишется с двумя эн. Но мне жалко тратить даже лишнюю букву на этот конец – на этот вялый усталый сморчок.

  Он как оргазм после долгой упоённой работы над любимым телом, когда в усладу вылизаны и высосаны все склоны, приямки и дыры, когда несгибаемый караульный с блестящим штыком между ног стёрт до сукровицы, и больно но сладко жжёт его рваная рана – а немощный оргазмик, мудак, вдруг почему-то назло приходит мелко, коротенько, и выдаёт вместо рычащего залпа лёгкое утиное кряканье, с соплёй жёлтого послепохмельного семени.

  Стыдно, братцы мужики – нехорошо. Пить надо меньше, Никита.

  Потому что я ждал – я ревностно выл, как будто от большой обиды потерял свою насмерть любимую бабу. Я веровал в тебя словно в нового бога, пророка исуса – что тот твой чеченский пацан в самом деле зарезал своего приёмного русского отца. Зарезал жестоко, с наслаждением мести – за свою порушенную веру, развёрстую в земной ад маленькую чеченскую родину, и сгинувшую навеки с этой земли любимейшую семью, без которой жить невозможно на свете – а только лишь выть в небеса, где над его мусульманским жолтым полумесяцем разнёсся чёрными крылами смерти мой милостивый и великодушный православный крест.

  Вот если бы всё так сложилось на этом суде – да убийца, он виновен; и они, двенадцать, его после этого оправдали – да убил, но не виноват. Я б восславил тебя, Михалков, в этом благородном рассказе.

  Но ты скурвился, Никита. Струсил, обгадился – хотя думал о таком окончании фильма. Уверен, думал – ведь ты талант и творец. У тебя много замечательных фильмов – есть и шедевры. Но тогда ты был молод, небогат, и потому бесстрашен. А сейчас у тебя за плечами годы опаски, остраски, оглядки. У тебя теперь есть поместья, богатство, комфорт. Ты боишься за них, за себя.

  И поэтому в угоду Владимиру Путину и Рамзану Кадырову ты придумал, и гаденько замышачил как мелкая мышь, тот самый финал, что устроил обоих твоих мужиков, твоих добрых друзей. Не обидев, не оскорбив ни того ни другова, в финале этого тяжёлого синема появилась какая-то лёгкая дорогая квартира, которую захотела отжать непонятная банда. Вот они-то и зарезали русского майора. А бедного чеченёнка ты сам и усыновил из тюрьмы.

 

  Никита, ты гений. Но ты и холуй. Верующий. Тот до конца пойдёт за своим сияющим кумиром, за сильным и великодушным хозяином. Даже на плаху, в ад даже.

  Я тебя за такие дела уважаю. Только творцом тебе боле не стать.

 

 

5
Ваша оценка: Нет Средний рейтинг: 5 (1)
Свидетельство о публикации №: 
14918
Вышедши

Гений и мразьство несовместны. 

0
Оценок пока нет
Аватар пользователя Персея
Вышедши

Та прям. Херр Юнг и и сеньор Ломброзо оооочень крепко и аргументированно с данным утверждением бы могли поспорить, не говоря уже о родном товарище Климове...)

Тут вопрос ещё в том, что считать гадством, и кого причислять к гениям. Оба понятия намного более относительны, чем теория Энштейна...)

5
Средний рейтинг: 5 (1)
Вышедши

К гениям никого причислять не надо, ибо это дух, разово снизошедший на кого-то. А вовсе не установившееся  свойство какой-то конкретной  персоналии.  

К михалкову это вообще отношения не имеет. Он китчедел.  С пугливой душенкой заурядной "чикен". 

0
Оценок пока нет
Аватар пользователя Персея
Вышедши
Он хватает Стоянова за шкирку, за шиворот будто кутёнка – и скрежеща, и жверея как зверь, швыряет его в инвалидное кресло.
"Зверея", видимо...)
а только лишь выть в небеса, где над его мусульманским жолтым полумесяцем разнёсся чёрными крылами смерти мой милостивый
"жёлтым", вероятно..
Но ты скурвился, Никита. Струсил, обгадился – хотя думал о таком окончании фильма. Уверен, думал – ведь ты талант и творец. У тебя много замечательных фильмов – есть и шедевры. Но тогда ты был молод, небогат, и потому бесстрашен. А сейчас у тебя за плечами годы опаски, остраски, оглядки. У тебя теперь есть поместья, богатство, комфорт. Ты боишься за них, за себя.
А за этот абзац очень хотелось сказать "браво"!. Но по некотором размышлении отказалась от соблазна. Кто сам без греха, тот пусть и судит. Ибо каждая овца будет подвешена только за свой хвост...
Хотя, если бы не понравилась рецензия-резюме, промолчала бы...
)
0
Оценок пока нет

Жверея как зверь - всё правильно. Жадно жёстко жестоко - через жжж. Жолтым полумесяцем - всё правильно. Как бы не были скуласты мусульмане - но они всегда луноподобны - через ооо

0
Оценок пока нет
Аватар пользователя Персея
Вышедши

Любопытное  авторское использование аллитерации...

)

0
Оценок пока нет
Аватар пользователя Питон22
Вышедши
За время долгого отсутствия на Пристани, автор  так и не научился ни писать по-русски, ни внятно излагать свои мысли.
«По прототипу американского киношедевра»,̶ ̶  говорите?
Садитесь, автор, двойка.
Что бы вы ни хотели сказать этой фразой, оно и звучит, и пишется совсем не так.
 
У Михалкова была замечательная реклама. По всем городам нашей великой России, да и в деревнях тоже, клеились афиши с лицами прекрасных актёров.
Я сам видел множество столбов, тумбов и тумбочек, с которых на меня философски глядели, умудрённо смотрели, и даже целомудренно с достоинством зрели талантливые артисты.
 
Ну да, ну да.
 
Очень понимаю желание ответственно подойти к освещению вопроса и очень не понимаю такой половинчатости в построении фразы.
Неужели в посёлках городского типа, сёлах, станицах и хуторах, дачных товариществах и железнодорожных разъездах, полярных зимовьях и высокогорных кишлаках не нашлось ни тумбов, ни тумбочек?
 
А сочетание нерусского  «реклама  У кого-то» с «я видел много тумбов» так органично, что прям слеза пробирает от этой гармонии.
 
Сквозь слёзы я узнал, что автор «дождался выхода фильма на люди»,  про Маковецкого, который  «от этого крика не скурвился», про смелость, которая  чуть было не  «выпала изо рта в виде маленького заячьего сердечка», но не выпала же.
Даже про Гармаша, который топает ботинками «от злобного ража» узнал.
А раж этот злобный  то ли от того,  что в колесе что-то застопорилось, то ли потому, что в душу вболтали погаными языками сумятицу мыслей.
 
Дальше – больше.
Гафт отказался праздновать «на петушиные наскоки», не только  потому, что «в таком большом мужском обществе – он знал – его, как и красную девку, никто не обидит». но и «чтобы потом нас не обвинили в пустом взгляде на правду».
А правда в том, что автор и слова знакомые использует и пишет кириллицей, а понять, что сказать хотел,  совсем невозможно.
 
С другой стороны, нашлась же любительница метафор про мир, который «скорбел на душе серыми дождливыми красками», знающая,  что являет собой «вечный мытарный дом, как у ракушки улитка» и  как крышка гроба «отражается для тебя со всех четырёх сторон света. Словно ты заперт в земляном глобусе», почему печень болит, когда «она уже разлагается на трупные клетки».
Возможно причиной тому,  что человек «от большой обиды потерял свою насмерть любимую бабу», ну, или мужика, ну, или  котёнка/щеночка/хомячка.
 
Да, любительница  пока в гордом одиночестве, но те, кому Путин и Кадыров как зайцу махорка  «лайкнут»  сотниковскую бредятину под названием «Двенадцать» недрогнувшей рукой, втоптав в грязь тот язык, на котором они писали, пишут и писать будут, похвалив и приласкав косноязычную бездарность на дальнейшее творчество.
Тем более, что только что поступили свежие доказательства.

 

 
Ой, как же я забыл-то?
Из огромного количества грамматических ошибок эта  любительница нашла две, одна оказалась  этакой уродливой аллитерацией, зато другая никуда не делась!
А что это значит? Правильно, упрёк в необъективности оценки не катит.
0
Оценок пока нет
Аватар пользователя Персея
Вышедши

Ыыы...да не косноязычность я приласкала, упертый ты змей ..)

А отдельные интересные! мысли...)

А с грамматикой и пунктуацией у меня у самой беда, такшта нефиг ..

)

0
Оценок пока нет
Аватар пользователя Питон22
Вышедши

С пунктуацией у всех беда, так что тоже, знаешь ли...

А в слове "ещё" четыре ошибки сделать - талантище нужен.

0
Оценок пока нет
Аватар пользователя филин
Вышедши

Натурный эксперимент правописания слова "ещё" с четырьмями ашипкамы: 

и шо? 

Ждëм оценки критика. devil

0
Оценок пока нет
Аватар пользователя Питон22
Вышедши

Могу даже с пятью: исчьо.

5
Средний рейтинг: 5 (1)

Ах, милый Удавчик - как же я рад, что затравил на литературную ярость вашу правописательную душу. Мне всегда нравится, когда на меня прут рогами, а не обмахивают ангельскими крыльями. Нет у меня настоящих ошибок, честное слово. Любую запятую да букву я могу объяснить - но не по правилам грамматики и пунктуации, а по наитию своей души. Просто не пишу я академично - по догмам канонам константам - я талант и творец, а не дьяк-переписчик из прошлого. Я просто совершенствую русский язык в угоду себе - а вам в противу. Но не со зла - а просто как мальчишка из чувства противоречия своей мамке, обществу и богу. Я всего лишь расту. Все мы разны, Удавчик - позвольте каждому жить собой, а не куклой в угоду другим. Я вас очень люблю всех, и уважаю. Сердце у меня большое - в одной клетке не помещается

0
Оценок пока нет
Аватар пользователя Питон22
Вышедши

я талант и творец, а не дьяк-переписчик из прошлого. Я просто совершенствую русский язык

Алиллуйя!

 

 

5
Средний рейтинг: 5 (1)
randomness