... зона повышенного творческого риска *)

«Царственный паяц: легенда заката» (об Игоре Северянине)

 
Описание: Северяник-фото-ЧБ-1
 
          Привожу накопанные мной отрывки из статьи проф. В.П. Барановского «Царственный паяц: легенда заката», опубликованной в юбилейной (к 100-летию со дня рождения поэта) брошюре «Игорь Северянин. Поэза жизни» (М.: «Московский рабочий», 1987). Текст самым диким образом перекликается с заданной во втором туре «Парнасика» темой стилизации (летний закат в манере Северянина).
 
 
 
 
 
___________________________________________________________________________________
 
Царственный паяц: легенда заката
   
                                                «Я – царь страны несуществующей,
                                                  Страны, где имени мне нет…»
                                                                             (Игорь-Северянин)
   
          С Игорем Северяниным связано много ошибок и расхожих штампов. Это касается даже фамилии и псевдонима поэта. В большинстве изданий мы читаем: Игорь Васильевич Лóтарев, хотя, на самом деле – Лотарёв. А псевдоним, на котором остановился двадцатилетний поэт в начале 1908г. (возможно, под влиянием стиха К.М. Фофанова, где он был назван «северянином») – Игорь-Северянин (через дефис!) [[1] Мелочь? А вот попробуйте просклонять: «стихи (чьи?) Игорь-Северянина». – А.З.] Именно так подписывался сам автор. Поэтому именовать его дальше «Игорь Северянин» или даже просто «Северянин» мы позволим себе только в силу установившейся традиции.
   
          Однако наибольшие недоразумения связаны с литературным обликом поэта, особенно – в годы его наивысшей славы. Обычно Северянина характеризуют как городского, салонного забавника, ироничного декадента, упражнявшегося в изобретении мудрёных слов и в мягком эпатировании публики. Декларированный им «эгофутуризм» свёлся к словотворчеству, к технико-модерновому антуражу, самолюбованию и, изредка, – к подчёркнуто пикантным темам.
          Формально такой взгляд близок к истине, но чем объяснить невероятную популярность поэта в предреволюционные годы? Исследованию этого вопроса и посвящена данная статья.
   
                                                     - - - -
   
          Итак, перенесёмся в 1912 год – год начала действительно всероссийской славы Игоря Северянина. Зал полон: дамы, гимназисты, чиновники… Бутоньерки, вуали… Предвкушение чего-то экстравагантного.
          Но первое впечатление от выступления – недоумение. Длинное, «лошадиное» лицо, растрёпанная гривка жёстких волос, неожиданный в петербуржце провинциально-театральный выговор вызывают смешки.
          А фривольная интонация?! А «выдуманные» слова? –
   
                    Чаруйный вечер! полёт жуúра!
                    Глаза и струны бурлят огнём…
                    Как своенравно покорна лира! –
                    Я аполлóнен! я полонён.
   
                    В пурпýрном небе – экстаз агоний…
                    О, дева! киньте цветок на бис!
                    Возможна ль муза златоикóнней?! –
                    Ах, оценúте же мой каприз!
   
          Поэт декламирует наизусть, чаще – презрительно глядя мимо публики, – скорее поёт речитативом, манерно заменяя «е» на «э» («небрэжно», «блэск», «смирэнный»…), жеманно, «в нос» произнося «ё» и подчёркивая окончания мужских рифм:
   
                    В эйфорический час предзакатной истомы –
                    В час гротэска теней, опьянённых бордо –
                    Королевски-небрежно спускаюсь из дома,
                    Офанфарен экскортной клаксонью ландо.
   
                    Грёзно медлит светило, душой одиноча…
                    Что за блеск – арлекинить чуть-чуть дураком! –
                    Бархат чёрного шлейфа флиртующей Ночи
                    Прожигает, лобзая, смиренный дракон.
   
                    Мне улыбно-светло – так и хочется плакать:
                    Слышу в гневе мотора гармонию сфер.
                    Аве, ангел, отвергший небесную благость! –
                    Недоступный поэзоэкстазу шоффэр.
   
                    Мистерийный концерт пиццикатят цикады,
                    Мессмерично-астрально восторжит Луна;
                    Я плыву! – аргонавтом легенды заката, –
                    Я лечу в облака золотого руна…
   
          «Пение» поэта гипнотизирует. Слушатели проникаются мелодией стиха, прозрачной лёгкостью новых словоформ, и в конце уже взрываются единодушными овациями:
   
                    Серебристое лето у холодного моря
                    Орхидэи закатов заплетало в венок.
                    Вы смеялись, как флейта. Я кокетил, миноря
                    Амуретным легато: «Ах, как я одинок!..».
   
                    Вы играли простушку ироньезно-корректно, –
                    А зрачки под вуалью так просили любви...
                    Я мурлыкал на ýшко о тропинках Сорренто,
                    О петит-этуалью озарённой la vie.
   
                    Нас окутал порфирой сам божественный Август;
                    Догорали руины омятеженных туч,
                    Заливала полмира аргентúнная тáнгость,
                    Исступлённо рубиня феерический луч.
   
                    Вы эффектно скучали на террасе отэля,
                    Истеричащих чаек изучая в лорнет. –
                    Пели скрипки печали голосами Офелий,
                    Был изменчиво-чáрен остывающий свет…
   
                    Мы расстались наутро у «Испано-Сюизы».
                    Без надежды и злобы, в огнезарном бреду
                    Я погибельно-ýтло, именинно-сюрпризно, –
                    Сам не знаю – чего бы?! – растревоженно жду.
   
          <…> Закат... «Оранжевый закат! ты мой давнишний друг»… Нет, сам поэт чаще отождествляет себя с рассветом (или полднем), с весной, возрождением. Но «вечерние» нотки ненароком пробиваются среди мажорнейших (или «грёзных» – любил Северянин это словцо!) строк:
   
                    Я играю, ликую, смеюсь, –
                    Неужели когда-то смирюсь?
                    Неужели заставят года?!
                    – Никогда, никогда! Никогда?..
   
          Или:
   
                    Мистериóзно, светло и веще –
                    Как зов кукушки в лесной глуши –
                    В лелейном утре свирелит вечер,
                    Тревожа грёзный извив души.
       
          Похоже, бравада, восторженная экзальтация – только маска:  «Пылай восторгом, ретивое: / Ведь даже в счастьи скорбен я!» – признаётся поэт. Но эта маска и стала его расхожим образом.
   
          <…> Итак, является ли Северянин «декадентом», «упадочным» поэтом? Нет, и ещё раз нет! Хотя…
          В музыке есть термин «каданс» (от итал. Cadenza – «падение»): аккорды, эффектно завершающие произведение или его раздел. В этом смысле творчество молодого Северянина можно назвать, на французский манер, «де-кадансом» – как эффектное, несколько аффектированное и бравурное, завершение основной поэтической струи, «мелодии», старой России. После – тишина.
          Правда, в этой тишине зазвучали новые темы, новые мелодии, зародившиеся в недрах других ветвей поэзии – но это уже было искусство совсем другой страны, другого времени, другого социального класса, попытавшееся в запале боя «сбросить с корабля современности» всяких там Пушкиных...
          Здесь – корни ностальгии многих представителей эмиграции по «эпохе Северянина», истоки с годами всё более искажённых отблесков его поэзии. Но ещё сильнее с его именем связана тоска по изящному, необременительному, бездумному существованию, – тоска по легенде о «бывшей» жизни. «Ловите женщин, теряйте мысли… /// И будет счастье в удобном смысле!..» – ах, как сурово негодовал Лев Николаевич! Или, в контрастно-вызывающем:
   
                    Лéнно-сплúнны дэнди-позы
                    Гривуазливых персон,
                    Элегантят грациозы,
                    Легковействует гарсон…
   
                    Мысли, мысли!.. – сиры, бóсы,
                    Вечер крылья распростёр…
                    – К чёрту «вечные вопросы»! –
                    Пью фиалковый ликёр.
   
– почему-то «фиалковый ликёр» запомнился обывателю больше, чем желчная издёвка стиха.
   
          <…> Тайна Северянина в том, что он – вовсе не «зачинатель», а «завершитель». Парадоксально, но, будучи «футуристом» по самоназванию, реально он ассоциируется с последней вспышкой дореволюционной поэтической традиции.
          Фигура поэта выглядела тем грандиознее, чем ближе к горизонту клонилось освещавшее её закатное солнце эпохи. Когда отбрасываемая тень ушла в бесконечность, эпоха кончилась. Зрители поаплодировали (27.02.1918 – «да здравствует король поэтов!!!») и разошлись.
          А творец остался в холодной ночú, наедине с собственной «будуарной» легендой, постепенно обретая новый, совсем иной облик – строже, лиричнее и грустнее. Исчезли королевы и кареты, осталась неброская природа, усталая ирония и – ожидание:
   
                    Мы жили – нé-жили, пожалуй, слишком долго,
                    Удобно-тусклой верою греша;
                    Огимни, вечер, сокровение восторга –
                    Да встрепенётся спящая душа!
   
                    Услышим заповедь беззвучного бельканто,
                    Омоет светопадом красота, –                                                                              
                    Возьмёмся зá руки у алтаря заката,
                    И тихо скрипнут царские врата…
   
          А может, этот облик и не был новым, – просто поэт вернулся к своей сути, стряхнув конъюнктурную мишуру.
   
          Но это было позже. А пока в стихах раз за разом, настойчиво повторяется образ: «за струнной изгородью лиры». Не герой – сам автор отгораживается творчеством от реальности, все более апоэтичной: «За струнной изгородью лиры / Провозглашаюсь королем».
          Почти донкихотствуя, поэт живёт в вымышленном, «эстетном» мире: его дешёвая квартирка с номером 13 – дворец, где он – объявляя в газете! – устанавливает расписание приёмных дней и журфиксов, приходящая прачка – мажордом, а трамвай – «комфортабельное ландо». Расхожая легенда о жуирующем светском льве была сотворена им же самим:
   
                    Бульвар бомонден, бомонд бульварен,
                    Ночéет вечер богемных снов.
                    Ликуйте, дамы, – поэт в ударе! –
                    Я донжуанен и казанóв.
                      
                    Вбушуйте, тóлпы, в моё палаццо!
                    Сверкай, электро! закаты – чушь:
                    Давайте феить, любить, смеяться!
                    Маэстро, жарче бравурьте туш!
   
          Впрочем, хотя в манифесте эгофутуризма был пункт: «Мысль до безумия: безумие индивидуально», Игорь-Северянин не реализовывал его столь буквально, как, например, его соратник Константин Олимпов (сын К. Фофанова). Причуды оставались в рамках экстравагантной игры «на читателя».
          Вальмар Адамс вспоминает, что свои наиболее «эстетские» творения Северянин открыто называл (в 20-е гг.) «стихами для дураков». Поэт исполнял то, что от него ожидала «почтеннейшая публика»: «делал ей красиво» (и «… эпатажно»), в душе насмехаясь над вкусами экзальтированной толпы. Да, это была буффонада, но какая неподражаемая буффонада! Воистину – «царственный паяц»…
          Однако –
   
                    Я – не игрушка для толпы,
                    Не шут офраченных ничтожеств!
                    Да, вам пою, – пою! – И что же?
                    О, люди! как же вы тупы́… –
                    Я – ветер, что не петь не может!
      
– восклицает он в раздражении: поэт никому не прислуживает, даруя толпе сокровища своего гения.
   
          И позже, и в молодости доминантой поведения  Игоря Северянина была демонстративная, всепобеждающая самоуверенность. В своей гениальности он не разрешал усомниться ни другим, ни себе. Претензии его героя – владетельно-космические:
   
                    Мой царский жест – эфирным бóнзам:
                    Да канет гонг заката в тень!
                    Я вознесён над падшим Солнцем,
                    Чтоб вечить беззаконный день
   
                    Внемлúте, бездари, светилу!
                    Моё ярмо рабам легкó:
                    Встречать орлящего Аттилу
                    Несите лавр и молоко.
   
                    Ловлю лениво в небе звёзды,
                    Кручу кометы, как пращý…
                    Ко мне в шатёр вселенски-грёзный
                    Придите, братья! – всех прощу.
   
          <…> Многие произведения названы «филармонически» – «ноктюрн», «увертюра», «прелюд», «интродукция»… Поэт подчёркивал в воспоминаниях любовь к «мелодической музыкальности», «склонность к мелодии» своих стихов, «оперные» истоки своей эстетики (говорят, и сам он неплохо пел). Манеру его исполнения можно назвать «мелодекламацией без музыки». А публика, недавно хихикавшая, уже восторгалась прихотливым «речитативом» знаменитости:
   
                    Я музыки хочу! – хочу проникновенно;
                    Капризно и легко шопенится закат.
                    Пускай же скрипачу огнём овеет вены, –
                    Дары мадам Клико желают эскапад!
   
                    Бальзам зари горчит опаловым туманом,
                    Аккордами мечты – имперственный каданс.
                    Прибив камейный щит на своде златотканом,
                    Сжигает Ночь мосты, соединяя нас.
   
          И – странное противоречие: когда вспоминаем шансонье – современников Северянина, в памяти первым всплывает блистательный Александр Вертинский, – есть в его нервически-эстетном стиле нечто похожее (да и часть песен Вертинского – на стихи Северянина). Но сам поэт певца не любил, считал «пародией» на себя («Изобретя особый жанр кретинный, / Он смех низвел на степень смехоты»). Однако, не было ли это неосознанной неприязнью к «зеркалу», к cобственному образу? Сравните «В бананово-лимонном Сингапуре, в буре, / Когда поёт и плачет океан» [Танго «Магнолия» – А.З.] Вертинского и:
   
                    Онéженный цветок – дитя салонных прерий –
                    Наúвом чистоты так бархатно жесток…
                    О, как мне пробудить грезéрящую пери –
                              Онеженный цветок?!
   
                     Гневéет хор теней, лучáтся тучи-перья,
                     Закатная фиоль трагичит мой восторг. –
                     Ты – мой полёт, экстаз, ты – чудо! Ты – потеря…
                     Цветы желают глаз! – и весь – глазá теперь я,
                     Поэзных литургий вершитель и итог,
                     Хрустально, не дыша, – себе не веря! – верю
                              В онеженный цветок.
   
Да, конечно, одно – «в ритме танго», другое – «омодерненное» рондо… Но и там, и там – китч, ироничное жонглирование сентиментальными красивостями на самой-самой грани вульгарности.
   
          <…> Может, поэт был одержим Музами, – этакий фанатик с мрачным огнём вдохновения в глазах? Вот ещё!.. Среди увлечений Северянина основные – рыбалка, лыжи, пешие прогулки, затем [ой ли?? ;) – А.З.] – женщины и выпивка (пил много, но не пьянел), потом – опера и чтение, и лишь после того – сочинительство.
          Стихи давались ему легко: «как он писал стихи! За обеденным столом, во время беседы, экспромтом» – рассказывает Адамс. Что-что, а «экспромтить» Северянин обожал:
   
                    Владимир, брось ты это «кубо», –
                    Оно по мерке Бурлюкý бы:
                    Что рост, что сзади, что в плечах…
                    Тебе роднее – каланча!
   
– вышучивал он комплекцию кубо-футуристов на пирушке в январе 1914г. Впрочем, на рефлекторное пародирование своих текстов Маяковским («Я верю, доблестный мой дед, / Что я в поэзии – асторик, / Как ты в "Астории" – поэт») по-детски обижался.
   
          <…> Да, он стал, наконец, знаменит, достиг относительного внешнего благополучия, – легенда начала претворяться в жизнь. Но, чем кропотливее он перечисляет: «Мне первым написал Валерий, / … / И Гумилёв стоял у двери, …», тем меньше веришь в его торжество – чудится в этом, мелочно выделенном автором, слове «первым» глубоко спрятанное подозрение в легковесности пришедшей славы, уязвлённость годами непризнания. Вот для «Валерия» достаточно одного имени – и всем понятно, о ком речь!
 
          <…> Неужели поэт не понимал несусветность своих «королев», «виконтесс», «пажей» и «ландо»?! Понимал, конечно: он – «лирический ироник», а не идиот. Но, право же, – как все эти эфемерные красивости восхитительно-эстетны! Особенно – на сером фоне реальности:
 
                    Эстуáзно крыля лепестками поэз,
                    Истончаясь дыханием вейной свирели,
                    По немытой России идут менестрели,
                    Под лохмотьями пряча алмазный эфес.
 
                    Светозарной дороге не видно конца, –
                    На глаза набегают жемчужины грусти…
                    По цветам и насмешкам идут, златоýстя,
                    Остриём упоенья пронзая сердца.
 
                    И, когда от восторга спасения нет,
                    Выпускают на волю вечерние грёзы, –
                    Им аучат в лесу куртизанки и гёзы,
                    Под тальянку – в лаптях – учудив менуэт.
   
                    А мечты, завершившие алый полёт,
                    Напоённые скерцо закатоэксцесса,
                    Овиньетит в атласный альбом виконтесса,
                    И кабацкая голь со слезой пропоёт.                                                                           
   
          <…> Над Россией грозовéл закат империи…
          Кровавый шторм расколол планету. Огненные плуги фронтов вспахали Европу. «В терновом венце революций» навис 17-й год.
          «За струнной изгородью лиры» смеялся и рыдал царственный паяц...
   
                    Я оскандален и окумирен,
                    Мимозно плачу, смеюсь до слёз:
                    Лишь я и Солнце в закатном мире! –
                    Я – вне эпохи! Я – грандиоз!
   
______________________________________________________________________________
______________________________________________________________________________
          Короче – «Это было у моря, где блаженная пена / Пропитала собою утончённый песок…» :))
          Как Вы заметили, здесь размещены, в основном, «летневечерние» куски публикациии и отдельные ключевые суждения. Заинтриговали процитированные – незаслуженно малоизвестные – произведения. Но мнение автора о подчёркнуто-«закатном» характере поэтики Игорь-Северянина выглядит спорно – мне, например, она всегда казалась утренней, восторженной до сарказма. Впрочем, возможно, такой вердикт был вынужденным реверансом в сторону тогдашней политической элиты, поэта не жаловавшей.
          Хотя приведённый текст найден уже после окончания конкурса и не повлиял на выбор темы или на судейство, его связь с возможными интерпретациями задания показательна.
 
_________________________________________________ _ _ _
P.S. Бонус добравшимся до конца – анекдоты про Игорь-Северянина: http://www.hot.ee/mvp/cita/anekdot/anekdot.html#nachalo.
 
P.P.S. «Если вы желаете меня оскорбить, подражайте мне» (Игорь-Северянин, «Блёстки») – вот и запоздалое напутствие мэтра участникам конкурса...  :))
 
P.P.P.S. А, вааще-то, лучше всего про поэта написал он сам в «Медальонах»:
 
                    Он – в каждой песне им от сердца спетой,
                    Иронизирующее дитя.
 
5
Средний рейтинг: 5 (1)
Свидетельство о публикации №: 
11570
Аватар пользователя Андрей Злой
Вышедши

Это - отрывки из понравившейся мне статьи о Северянине - впервые было опубликовано как "пособие" к одному из туров конкурса стилизаций на другом сайте. По понятным причинам Северянин в наше бремя был менее "на слуху", чем Маяковский, например, потому - не лишне прочесть.

5
Средний рейтинг: 5 (1)
Аватар пользователя Graf O&#039;Mann
Вышедши
 
Наконец-то, заговорили о поэзии и поэтах... А то ничего, кроме псевдопоэтического самолюбования собой и друг дружкой. Самолюбование в поэзии, как и самоирония, и многое другое, не возбраняются, но для этого нужно быть Северяниным, а он не повторим. Любая стилизация уже отдаёт пошлостью.
Pardon
P. S. Кстати, время, а не бремя.
 
5
Средний рейтинг: 5 (1)
Аватар пользователя Андрей Злой
Вышедши

Насчёт "пошлости" - имхо, Вы неправы. У мэтров надо учиться - в т.ч. и через подражание. Хотя сам Северянин думал по-иному (см. там в самом конце P.P.S.).

P.S. С возрастом время переходит в бремя... (ну, пошутил я).

5
Средний рейтинг: 5 (1)
Аватар пользователя Graf O&#039;Mann
Вышедши
"У мэтров надо учиться - в т.ч. и через подражание-"
 
Это справедливо только в период детского (отчасти юношеского) поэтического ученичества (не путать с возрастом!), когда неосознанное подражание способствует освоению поэтических азов. Иначе даже потенциально талантливый человек не сможет в полной мере раскрыться в поэзии, а останется рифмователем на средненьком уровне. Подражание же наркотик, который просто нивелирует собственные способности.
Shock
Ладно, не буду переходить на личности, а то опять на какую-нибудь шизу нарвусь...
Dance
5
Средний рейтинг: 5 (1)
Аватар пользователя Андрей Злой
Вышедши
Точнее, с возрастом (и с повышением субъективного ощущения "опытности") большинство авторов теряет способность учиться, и частенько оправдывают это стремлением к собственной уникальности.
Реально - внимательно читая классиков и отмечая для себя технические и смысловые их фишки, наработанные ими эвристики - автор приобретает неоценимый опыт, причём - относительно простым способом. 
Необязательно учиться на собственных ошибках и шишках - оставим это гордым мэтрам всевозможных "Пристаней". ))))
    
А оригинальность? Для любого текстика, написанного "талантливым самоучкой", можно найти ТЫСЯЧИ аналогов (и смысловых, и технических) у других таких же "самородков". Я, всё же, предпочту, чтобы меня упрекали в плохом подражании классикам, чем в идеальном попадании в "самобытность" неумех - менее обидно. "Эклектика", имхо, - один из путей к мастерству.
  
На то, что никому не подражают, особенно любят упирать те, кто просто не знает, о каком разнообразии веками известных, эффективных приёмов пытается "отказаться", и восторженно изобретают велосипед (а то и - каменный топор). Тоже этакий "футуризм", но - в большинстве - без таланта реальных футуристов..
5
Средний рейтинг: 5 (1)
Аватар пользователя ВоваН
Вышедши

Чернил не доставал, но плакалъ. Ещё! New russian

0
Оценок пока нет